Про ту оккупацию…

Когда “это” начиналось в марте четырнадцатого, я ревмя ревела, понимала, что будет дальше. Муж пытался успокоить, говорил:
- Да, оккупация.Нужно сохранить здоровье и выжить. Твоя бабушка выжила в оккупацию, а ей точно труднее было.

Когда началась та оккупация у моей бабушки было трое детей - десять месяцев, четыре и шесть. Деда в армию не взяли, когда зашли немцы он ушел в партизаны. Бабушки давно нет, расспрашиваю маму.
- Мама, а с кем вы, малыши, оставались, когда бабушка ходила в села менять свои вещи на еду?
- Сами были...Плакали конечно. Если мама далеко ходила, на два-три дня, то к нам соседский мальчик Женя приходил, присматривал, играл с нами, немцам говорил - “мутер арбайтен”... А, нет, он это говорил, когда они приходили с облавами, мама в погребе пряталась, а он им говорил - “мутер арбайтен”. А однажды, когда мама там сидела, немец наступил на ручку маленькому (случайно) - тот под столом ползал, еще не ходил, плакал громко, мама говорила, что готова была выскочить из того погреба - малыш в крике зашелся, а услышала, как немец ласково начал приговаривать - “майн кляйн, майн кляйн”, трохи успокоилась (немец малыша взял на руки, прижимал к себе, успокаивал, говорил что-то тихонько, плакал). Про облавы всегда заранее знали. Гриша, армянин, работал у немцев, в штабе, он всегда знал, когда облавы на женщин, на подростков, говорил своей сестре, а она детям - они бегали по улицам и предупреждали всех. Были еще облавы на партизан - палицаи с немцами заходили в дома, штыками тыкали в шкафы, в сундуки, в постель, даже если и видно, что там никого нет, никто не спрятался, кололи своими штыками, рвали все - перины, подушки. Мама плакала, ругалась на них, а мы перышки собирали по полу.
Гриша всем помогал, он в штабе у них работал. Пропуск нам выписывал, чтобы из города можно было выехать.
- Зачем?
- Соль партизанам отвезти.
- А откуда вы узнали, что им соль нужна?
- Гриша.
- А на чем вы ее везли?
- На подводе.
- А подвода откуда?
- Гриша.
- А где вы соль взяли?
- Соль у рыбаков была, мама ее по вечерам домой носила, потом загрузили, соломой прикрыли и поехали. Когда патруль останавливал, мама меня подпихивала , я забиралась наверх подводы и пела немецкую песенку (мама научила), патруль смеялся, угощал галетами, а мы дальше ехали. За Тополевкой, в лесу, недалеко от дороги, нас встретил дядька-партизан с огромной черной бородой, сказал маме, что даст ей расписку, что все получил, что она ей пригодится потом, на что мама сказала - “Боже сохрани, у меня трое детей! Не нужно никаких расписок”(а может если бы взяла, то ей бы хоть спасибо, кто сказал потом, а не гнобил, после войны, да и пенсию может бы дали).
Когда наши ушли из города, на вахтах остались матросики, про них забыли.Склады с мукой и зерном взорвать не забыли, а людей забыли... Немцы вели их по нашей улице, мы, дети, совали папиросы и хлеб им в руки (тогда еще был хлеб), а немцы с собаками нас отгоняли. Их вели на гору, в лес, на расстрел.Мы удивлялись - матросиков много, немцев мало - почему они на них не набросились и не освободились? Мы бы собак подержали…
А потом к нам в дом заселились немцы.Нас выгнали в большую комнату, а сами заняли две с печкой. Вечером пришел их начальник, кричал, кулаком стучал - “Нельзя маленьких киндер в холодную комнату! Переселяйтесь!” Переселились, кроватей своих складных натащили, на гармошке дурацкой пиликали.Но эти плохие были, злые, хоть нас и не обижали, стырили гравюры, коллекцию монет, ту, что еще прадед собирал, архив сперли. Мне жалко было красивые рулончики турецких грамот с бронзовыми печатями на шнурках, те, что папе, деду твоему Султан вручил(я про ту историю рассказывала уже), я с ними играла, папа разрешал, он мне все разрешал.
Однажды соседка зашла к нам во двор, там немцы были, сняла с веревки бабушкин шарф, повесила себе на шею и сказала - “Хочь молчи, а то засыплю, скажу, что у тебя на горище вещи коммунистов лежат” (родственники-комуняки перед эвакуацией попросили сохранить что-то). Немцы - “Вас? Вас?” А мама -”и вас!” и смеется, а дома плачет. Конечно она не знала, что когда родственники вернутся из эвакуации, то будут претендовать на наш дом, что будут гордиться тем, что не жили в оккупации, а папы нашего уже не будет, заступиться за нас не кому.
После Десанта, все склоны вокруг были черными от мертвых моряков, иней м снежок на бушлатах. Люди собирали их, хоронили, плакали. Один матрос жил у нас в подвале.
- А потом?
- Потом наши пришли. Ненадолго. Он с ними ушел.
- А немцы у всех селились?
- Нет, там где дома хорошие.
- А разрешение спрашивали?
- Нет конечно. Пришли, натопали грязными сапогами, позаглядывали во все щели, ранцы побросали - хозяева!
Недалеко от нас была их столовая, мы ходили собирали картофельные очистки, мама нам суп варила. Еще лепешки из корешков и коры, макуху ели, мама ее на наряды свои выменивала в Херсоне.Она однажды вернулась - у нас в подвале тогда жила еврейская девочка, ее по очереди передавали тем, у кого спокойно, а на полу в кухне ранец, подвал открыт, а за столом сидит немец, у него на коленях девочка, он кормит ее шоколадом и плачет. Сказал - “Мадам, отведи киндер в другой дом. Завтра Курт вернется, нельзя. Я буду приносить еду для нее”. Приносил...
Однажды убили немца на нашей улице, была облава, никого не предупредили, маму забрали, очень многих забрали. Немцы(не те первые, другие уже жили у нас), пришли, а мы ревем второй день, голодные, холодные - зима. Курт принес таз макарон, суп гороховый, сел перед нами, сам ест, говорит, не бойтесь. Печку натопили, накормили, успокоили, малыша укачали, маму пошли искать.А мама рассказывала - “Стоим, как селедки в бочке, в каком-то пакгаузе, воем все, открывается дверь, заходит огомный Людвиг, увидел меня и вышел.” Через день вызвали, а он говорит им всем - “ У мадам киндер, киндер, киндер - не могла она убить”, отпустили. Дома немцы показывали фотографии своих детей, ругали гитлера и сталина.
Когда выпал снег, мы с немцами играли в снежки у нас во дворе. Мама ругала - “Что вы с ними играете, они фашисты!”, а Женька сосед - “ теть Нин, нельзя так говорить, нельзя, они все понимают” - “Та пошли они к черту!” Мама их совсем не боялась.Только лицо сажей мазала, а он подойдет -”Мадам” и показывает, где вытереть нужно, потом зеркальце достанет, и маме дает, а мама говорит - “Найн”, он говорит, что понял, головой качает. Я не понимала зачем она сажей лицо мажет и себе мазала, а она красивая очень была.
А как-то мама спекла коржиков из желудей и яблок.Самый молодой из них, Ганс, выпросил один, а потом весь вечер ходил за мамой - “ Мадам, еще айн кухен, Мада-а-а-м, айн”, а мама ему сердито - “нет больше, не из чего делать”. - “Мадам, Ганс будет дежурить, Ганс принесет”. Через пару дней под дверью мешок муки, банка масла, сахар, макароны, коробка сухарей.
Этот Ганс рассказывал про свою семью, что они богатые, у них земли, дома, фермы, что война ему не нужна, что он учился, что мама не хотела его на войну отпускать -” а почему тебя мама не откупила от войны, почему ты не уехал в другую страну?”- “нихт, не понимай...Когда война кончится, Мадам приедет к нам, а моя мама к Мадам, а война плохо. сталин гитлер плохо - за чубы их и бить лбами”.
Когда их куда-то переводили, этот Ганс приехал попрощаться. На коне, они все на конях ездили (полевая жандармерия), с собакой, говорил, что война скоро закончится, что Мадам будут ждать в гости, плакал, прощался, как с мамой. Их потом всех разбомбило возле Джанкоя. Гриша сказал...
После Десанта было много раненых, они у немцев в госпитале лежали, людям разрешали приходить к ним и кормить. Зима, холодно, гололед, мы с мамой возили на санках выварку с борщем... с горки на горку... их госпиталь был “там”, представляешь, по обледенелой брусчатке худенькая женщина и шестилетняя девочка, санки и борщ...
После авианалетов дети ходили и собирали дрова, в места куда упали бомбы. Пришли, а там военнопленные разбирают завалы, мы с ними говорили. А когда охранники увидели, что они разговаривают с нами, стали бить их нагайками. Мы плачем, а матросики нас успокаивают - "Не бойтесь, не плачьте, вас не тронут, а нам не больно".
Порт разбомбили, кто-то сказал, что там лошади убитые, нас, детей, отправили туда... за едой. Кто побольше машет топорами, что-то отрубают, а у меня не получается, сил нет, и твердые они очень, заледенелые, а дома братики больные и мама, кушать хотят. Плачу над лошадкой, а из-за ящика немец смотрит, живой, а говорили, что никого их не осталось, машет головой, чтобы я не трогала коня, бросил мне банку и коробку с галетами, я подняла и убежала…
- А вы боялись немцев?
- Нет, румынов боялись, они очень злые. И казаков...
-----
Я не буду пытаться проводить параллели с происходящим сейчас в Крыму, их и так видно..

Комментариев еще нет.

Leave a Reply

Вы должны войти Авторизованы чтобы оставить комментарий.